Нішто гэтак не адпавядае праву і натуральнаму парадку [...] як imperium,
без якога не могуць трымацца ні дом, ні грамадзянская супольнасць, ні народ,
ні чалавецтва ў цэлым, ні ўся прырода, ні сам сусвет. Бо і сусвет
падпарадкоўваецца боскаму, яму пакорныя і мора, і зямля, і жыццё людзей
падпарадкоўваецца загадам вышэйшага закону.
Цыцэрон

Звычайна Беларусь апісваюць як ахвяру імперый. Найбольш гэтаму паспрыялі адмоўныя канатацыі досведу знаходжання ў Расійскай імперыі і СССР. Не закранаючы тут пытання пра досыць прыкметную ды актыўную ролю выхадцаў з беларускіх земляў у гэтых дзяржаўных утварэннях, між іншым, варта згадаць, што «нацыяналізаваныя» беларусамі гаспадарствы — Полацкае княства і Вялікае Княства Літоўскае таксама можна разглядаць праз імперскую прызму^[1]. Але перадусім гэта вымагае іншага гледзішча на сутнасць імперыі, калі заўгодна, паглыблення ў яе таямніцу (arcana imperii), што дагэтуль не дае спакою шмат каму з даследчыкаў, прыхільнікаў і праціўнікаў «імперскасці», а таксама таго, якое дачыненне яна мае да нашага найвялікшага гаспадарства мінуўшчыны (casus Lithuaniae) і, урэшце, да перспектываў будучыні.

Л. А. Тихомиров (1852-1923)

Государственность и религия

За все историческое существование человечества тесная связь между государством и национальной религией составляла факт, необходимость которого не подвергалась никакому сомнению. Даже в протестантизме, который в идее заключал требование свободы разума в отношении веры, принцип тесной связи между государством и религией был провозглашен едва ли не резче прежнего, хотя и с характером подчинения веры государству (Cujus regio - ejus religio).

Лишь прошлый, XIX век ввел в государственную практику идеи своего предшественника, XVIII века, о государстве "светском", чуждом какого-либо отношения к верованиям своих граждан.

Собственно говоря, этот новый принцип всегда плохо соблюдался на практике и выражался чаше в борьбе против религии. Но это составляет злоупотребление, которого обыкновенно не защищали принципиально сторонники "светского" государства...

Самый же принцип вообще получил чрезвычайное распространение. Это, можно сказать, самый "современный" принцип, почитаемый выше всякого оспаривания. И, однако, немного найдется новшеств государственного права, которые могли бы считаться столь необоснованными, столь чисто идеологическими, как принцип отстранения государства от религии народа.

У Беларусі манархісты вельмі розныя - ад язычніцкіх традыцыяналістаў і расейскацэнтрычных праваслаўных да лібэральных канстытуцыйных дэмакратаў. Аднак цікавасьць да манархічнае тэмы праяўляе і вялікая колькасьць правай моладзі, у чый бок плябеі кідаюць як абразу - "фашысты". Чым можна патлумачыць гэтае супадзеньне зацікаўленасьцяў манархістаў і фашыстаў?

Насамрэч гэты фэномэн ня новы. Ён нават мае назву - "манарха-фашызм" і атрымаў шырокі распаўсюд у Расеі. Тэарэтычнае абгрунтаваньне манарха-фашызм знаходзіць у працах Льва Ціхамірава. Паводле манарха-фашыстаў прынцыпы легітымізму ў часы цяжкіх дзяржаўных выпрабаваньняў не працуюць, і новую дынастыю можа запачаткаваць выбітны правадыр у выніку рэвалюцыйнага перавароту. Прыхільнікі гэтай ідэі лічаць зьяўленьне манарха-правадыра найсправядлівым і найлепшым варыянтам - "хай яго гарачая кроў перадаецца ў спадчыну". Яшчэ адной перавагай лічыцца наяўнасьць паслухмянай палітычнай машыны - партыі, якая гарантуе выкананьне рашэньняў вярхоўнага ўладара на ўсіх узроўнях.

Восстание против современного мира.
Глава 2. Царственность.

Любая традиционная форма общества отличается наличием существ, которые ввиду своего врожденного или приобретенного превосходства по отношению к обычному человеческому состоянию, воплощают живое и действенное присутствие высшей силы в самом сердце преходящего порядка. Согласно внутреннему смыслу своей этимологии и изначальному значению своей функции именно таков понтифик, "строитель мостов" или "дорог" - pons в древности означал также дорогу - между естественным и сверхъестественным. Кроме того понтифик традиционно отождествлялся с царем. "По обычаям наших предков царь одновременно был понтификом и жрецом" сообщает Сервий, а в нордической традиции говорилось: "Пусть вождь станет мостом для нас". Таким образом, истинные властители неизменно олицетворяли ту жизнь, которая находится "по ту сторону жизни". Благодаря самому своему присутствию или благодаря их "мостопролагающему" посредничеству, благодаря силе обрядов, которые обретали действенность за счет их силы и их установлений, центром каковых они являлись, духовное влияние пронизывало своим светом весь мир людей, укореняясь в их мыслях, намерениях, действиях: создавая заслон темным силам низшей природы; упорядочивая все многообразие жизни таким образом, чтобы она могла послужить виртуальной основой для реализации света; обеспечивая общие условия благосостояния, "здоровья" и "счастья".

Первичной основой власти и права царей и вождей, то есть тем, что заставляло других подчиняться им, благоговеть перед ними и почитать их, в мире Традиции служило именно их трансцендентное сверхчеловеческое качество, которое было не просто пустой фигурой речи, но могущественной и вызывающий священный трепет реальностью. Чем большим признавался онтологический ранг того, что предшествует и превосходит зримое и временное, тем в большей степени за подобными существами признавалось высшее, естественное и абсолютное право. Чисто полит

Основные задания монарха 

Иван Ильин 

Я уже указал на то, что доверие к царю образует первое и основное условие не только прочности монархии, но и просто самого существования ее. (...) И нужно признать, что если мы начнем внимательно читать мировую идеологическую литературу о монархии, то мы увидим эту всюду проявляющуюся заботу о том, чтобы царь помнил, что он не должен нарушать доверия подданных к себе, но, напротив,- питать его и укреплять.

Редкий народ не имеет своего выработанного, выстраданного образа "хорошего" или даже "идеального" царя. И почти повсюду мы находим указания на то, что царю должно быть присуще особого рода внутреннее духовное делание, которое должно придать ему необходимые ему свойства, ставящие его на подобающую ему высоту, делающие его достойным того отношения к нему со стороны подданных, которое составляет самое естество царской власти. В основе этого внутреннего делания, в коем царь должен пребывать, лежит религиозность. Это могло бы быть ясно уже и из того, что я раньше говорил о мистическом восприятии монархии, присущем монархическому правосознанию. Я касаюсь этого сейчас исключительно с точки зрения доверия подданных к монарху. Это доверие должно иметь некоторое последнее основание: уверенность подданных в том, что монарх сам ставит себя перед лицо Божие и сам измеряет свои дела и решения критериями божественного откровения; это понятно - ибо нет на земле единения людей более могучего, как единение их перед лицом одинаково воруемого Божества. Торжественное поставление себя перед лицо Божие и выявление своего религиозного лика - вот смысл, основной смысл всякой монаршей присяги и всякого коронования. Так бывало во все времена и у всех народов: царь и народ соединяются в доверии, ставя себя перед лицо Божие. Здесь особенное значение приобретает едино-исповедность монарха и народа: доверие предполагает единоверие и питается им.

(...) Еще в книге Ману было намечено и затем в Риме, в Средние века и особенно в старой России встречается учение о двойном составе царского существа: божественном и человеческом.

Паняцьце

Прынцыпы й сымбалі